Los ahora diputados quieren escaños acorazados.....por si lo pierden.

Los papeles de Panamá, la caída de Soria, la segunda cárcel de Mario Conde, la detención de los justicieros-chantajistas, los juicios de sesión continua, el patio del trullo que empieza a parecer el patio del Congreso y toda la eclosión de chapas y puñetas nos recuerdan aquella definición de la Tangentópolis de Scalfari: "Una pandilla de ladrones se ha apoderado de la República".

Aquí, como en aquella Italia, los partidos políticos han ocupado el Estado, la Judicatura, el Ministerio del Interior, las fiscalías, las televisiones, las universidades y los hospitales, y los han saqueado. Ni las mareas ni la gente: los partidos viejos y nuevos. Y ahora descubrimos que todos los poncios y mandonesque se comen el marrón se parecen en que se acorazan en sus escaños. Sus siglas siguen, al contrario que en Italia, donde desaparecieron cuatro partidos.

Hay un millar de políticos procesados y, a pesar de tantos entalegamientos, somos la democracia con mayor número de aforados del mundo: 10.000, por lo menos. Durante esta etapa de sirenas y pulseras, se ha confirmado el desdichado y demagógico proverbio: el fuero, para el gerifalte; la trena, para el desharrapado que roba pan. Como en los tiempos del oro y el imperio, el hampa y el poder han vuelto a ser socios. Dice el Senado -sigue existiendo- que ha puesto en marcha una comisión para estudiar los límites del aforamiento, ese privilegio medieval. El pleno abordará el asunto el próximo martes, en una sesión a la que seguramente asistirá Rita Barberá, que se agarra al fuero como las lapas a las peñas.

Fue Albert Rivera el que dijo que los aforamientos no tienen sentido en el siglo XXI y que los cargos públicos deben ser juzgados como los demás españoles. Hubo momentos en los que había que proteger la libertad de los diputados del odio y de sus enemigos, y fue la Asamblea francesa la que declaró a cada diputado inviolable, aunque luego muchos de ellos terminaron en la guillotina. A estas alturas, la gente se pregunta: "¿Por qué los políticos han de tener más derechos que los que les pagan el sueldo? ¿Por qué ese privilegio que no sólo alcanza a los padres de la patria, sino a los patricidas de algunas autonomías?".

Esa patente de bucanero viene de cuando los reyes y sus ministros se cantoneaban como gallos. "El rey es mi gallo", dice Sancho. Ni Salomón en su serrallo puede compararse con un gallo en su corral, el tótem del poder, símbolo de la monarquía francesa. Luego, el rey acabó como el gallo de Morón y surgieron miles de gallos.

Borges escribe sobre el deslumbramiento y el vértigo que provocó Hojas de Hierba, el ideal de la atlética democracia americana. Whitman cantó a la epopeya de la democracia, un hecho nuevo que no necesitaba ni héroes legendarios ni intocables ni gallos ni personaje central -Ulises, El Cid, Cristo- cuya estatura fuera superior a la de los otros. Esa primacía de los protagonistas debía ser abolida y también sus fueros y prerrogativas por algo muy sencillo: todos los ciudadanos son iguales ante la ley.

Ausbanc pidió tres millones de Euros a la Infanta a cambio de retirar la acusación-

La investigación descubre cuatro casos de extorsión en Ausbanc

Los responsables de Ausbanc y Manos Limpias, a prisión

«Tendrá que plegar velas. Hacer lo que deba hacerse, no lo que le guste a ella, aparte de que su momento de gloria ya lo ha tenido». Quien habla así es el presidente de Ausbanc, Luis Pineda, y la persona a la que se refiere es la abogada Virginia López Negrete, que ejerce la acusación contra la Infanta Cristina en nombre de Manos Limpias en el caso Nóos.

La conversación se grabó el pasado 3 de marzo y hace referencia a las gestiones emprendidas por la asociación de usuarios bancarios y por Manos Limpias para retirar la acusación que pesa sobre la hermana del Rey Felipe VI a cambio de tres millones de euros.

En el auto de prisión incondicional dictado ayer por el juez Santiago Pedraz contraPineda y el secretario general de Manos Limpias, Miguel Bernad, se desmenuzan cuatro casos de extorsión y amenazas, en los que se exigen grandes cantidades de dinero a cambio de retirar la acusación que alguno de los dos colectivos mantiene en los juzgados. Son sólo los detectados desde noviembre.

El detalle de las maniobras que realizaron en el caso Nóos es muy elocuente. El primer contacto se produce el pasado 29 de febrero. Luis Pineda llama al director general de la Fundación La Caixa para proponerle negociar la retirada de la acusación popular de Manos Limpias del caso y le pone de ejemplo a Unicaja, que llegó a pagar a Ausbanc un millón de euros para que dejara de acusar a su presidente, Braulio Medel, en el caso de los ERE.

Tras declarar la Infanta Cristina ante el tribunal de Palma de Mallorca que la juzga, Pineda y Francisco Javier Castro-Villacañas, director del Club Vida Buena -una de las empresas del grupo Ausbanc-, lo comentan por teléfono. Es el 3 de marzo y Pineda no duda en decir que la abogada de Manos Limpias «se ha pasado», para a continuación añadir que «tendrá que plegar velas» y así «hacer lo que deba hacerse, no lo que guste a ella (la letrada), aparte de que su momento de gloria ya lo ha tenido».

Unos días después, el 14 de marzo, el propio Pineda -al que se imputan los delitos de amenazas, extorsión, estafa, fraude en las subvenciones, administración desleal y organización criminal- se puso en contacto con el subdirector general de la asesoría jurídica del Banco Sabadell ofreciéndole que mediara para lograr el archivo de la causa contra la Infanta. El subdirector denunció el 29 de marzo el intento de extorsión sufrido, que en ese momento era de dos millones de euros. El 30 de marzo, él y el abogado de la Infanta, Miquel Roca, denunciaron ante la Policía lo ocurrido. El precio por desimputar a la Infanta había subido a tres millones por los «gastos» procesales sufridos.

Pese a este sonado fracaso, con Unicaja a Ausbanc no le fue nada mal. En el caso de los ERE, como es habitual en los temas económicos en los que está personado Manos Limpias, Pineda es su abogado. Esa condición le permitió negociar con la entidad bancaria andaluza para levantar el pie del acelerador respecto a la imputación de su presidente, Braulio Medel, como miembro del consejo rector de IFA/Idea. La entidad «camufló» los pagos firmando convenios publicitarios en las publicaciones del grupo.

El 2 de febrero de 2016, Unicaja había transferido a las sociedades del grupoAusbanc un total de 617.127 euros, cantidad que en un mes casi multiplica por cinco lo aportado anualmente con anterioridad.

El juez considera que era el pago por mantener «un continuo intercambio de información con el secretario general de Unicaja» para «preparar la declaración» del presidente de la entidad «ante la autoridad judicial».

Medel declaró el pasado 17 de febrero ante el juez de los ERE y al terminar Pineda ya manifestó que barajaba pedir el archivo de la causa contra él, al haber quedado «muy satisfecho con su declaración». En octubre, sólo cuatro meses antes, Manos Limpias había pedido el cese inmediato de Medel por su imputación en la causa.

El 19 de febrero, el secretario general del banco recibe unos mensajes en los que Pineda le pide 400.000 euros más. Diez días después, el presidente de Ausbanc le manda un mensaje a su abogado en el que le dice: «Misión cumplida».

Los otros dos casos citados en la resolución son menores: uno es relativo al portavoz de Facua, al que Ausbanc intenta imputar en el caso de las presuntas facturas falsas de UGT. Pineda le llega a decir a su abogado que «quiere que se ponga todo el empeño en lograr la imputación del portavoz». El otro es el llamado caso Sabadell, en el que la asociación que supuestamente actúa en defensa de los usuarios intentó que el banco le rebajara la deuda que tiene un constructor a cambio de retirar una denuncia presentada contra la entidad.

Константин Чалабов-От решеток на окнах домов до железного занавеса

Почему в России так любят заборы и что делать тем, кто пытается жить без границ

• 1

Чем похожи президент РФ и уборщица

Забор в России с давних пор служил не только для защиты от внешней угрозы, но и для того, чтобы держать в дисциплине само население. При этом русский забор очень ненадежен — в нем всегда есть дыра. Так что он защищает людей не физически, а скорее психологически. В декоре окон в русских домах традиционно используется два-три ряда занавесок и тюль, решетки на окнах часто доходят до третьего этажа. В Европе этого нет: ты можешь идти по улице и видеть жизнь каждой семьи (как они смотрят телевизор, как выходят на кухню) — люди вообще не знают, что такое занавески. Это идея прозрачного, доверяющего друг другу общества. У нас же идея тотального забора делает общество замкнутым, повышая его трансакционные издержки на поддержание безопасности. Охранники, вахтеры — это люди, изъятые из производительного труда ради соблюдения ритуала.

На Западе первая заповедь урбанизма — это прозрачность городского пространства. В Москве барьеры везде — начиная с решеток на окнах и заканчивая «убойными» дверями в метро и глухой тонировкой машин на улицах. В Большом зале консерватории, где на выходе три двери, всегда будет открыта только одна. И это решается не на уровне полковника ФСБ, а на уровне уборщицы. Как бы чего не вышло, потому что если открыть пять дверей, люди выходят большим потоком, а поток для России — это не годится. Люди должны идти строем, гуськом, они должны «просачиваться». В этом отношение власти к пространству на уровне макро- и микрофизики. И президент РФ, и бабушка, которая открывает-закрывает двери, в этом случае думают об одном и том же.

Почему в России так много заборов

Есть несколько причин, объясняющих российский феномен забора. Во-первых, Россия — это страна, где определенные группы людей узурпируют ресурсы и ограничивают к ним доступ других. Заборы помогают им воспроизводить этот порядок. Во-вторых, заборы показывают уровень недоверия людей друг к другу. В этом плане после Советского Союза многое изменилось. Лет 30 назад соседа могли попросить забрать ребенка из школы, ребенок мог спокойно возвращаться из метро поздно вечером — сейчас ни о чем подобном подумать нельзя. Вот эта социальная аномия  и приводит к такому большому количеству заборов.

Достаточно увидеть где-нибудь на Кипре или в Испании высокий забор — можно не сомневаться, за ним живут русские

Российский экономист Александр Аузан в своей книге «Институциональная экономика для чайников» пишет, что изобрел новый способ измерять социальный капитал — по высоте заборов. В книге он рассказывает о своем приятеле, который как-то сообщил ему, что построил дом по английскому проекту. Оказалось, что он обнес свой четырехэтажный дом гранитным забором. В Англии это была бы либо психбольница, либо тюрьма, говорит Аузан. То же самое происходит с теми, кто уезжает за рубеж: достаточно увидеть где-нибудь на Кипре или в Испании высокий забор — можно не сомневаться, за ним живут русские.

В-третьих, это проблема собственности. Гарантии частной собственности в России очень слабы. Любой предприниматель боится того, что в любой момент его бизнес могут «отжать», если тот, например, понравится каким-нибудь силовикам. Единственным собственником в стране является государство, все остальные просто временные распорядители по его поручению и по факту своей близости к власти. Владение собственностью всегда условно, это и ведет к паранойе забора.

Наконец, забор — это еще и некая попытка ограничить, придать форму бескрайнему российскому пространству. Его символ — пространство «Мертвых душ» Гоголя, где в начале романа бричка Чичикова въезжает в город и один мужик говорит другому: «Как думаешь, доедет она до Казани?» — «До Казани доедет, а до Москвы нет». Забор нужен, чтобы положить предел растеканию любых потоков, любому движению вдаль. То же самое с разграничением потоков в пространстве места — в фейсбуке, интернете и т.д. Пространство в этом случае выступает как некая последовательность одновременных действий людей, социальная, а не физическая реальность.

Что делать тем, кто хочет открытости

Как говорит американский социолог Мануэль Кастельс, сейчас происходит глобальная бифуркация. С одной стороны, есть пространство мест, где социальные действия ограничены физической близостью. С другой — есть пространство потоков: информационных, финансовых и т.д. Последние 20–30 лет было модно говорить, что начинается эпоха конца географии, эпоха тотальной прозрачности. Но люди по-прежнему хотят проводить границы. То, что происходит в России в связи с путинской политикой и крымской историей, — это появление новых заборов. Сейчас у нас строятся границы с Украиной, возникает новый железный занавес по отношению к Западу. И в этом плане Россия не одинока: точно так же существует огромный забор между Израилем и Палестиной, между США и Мексикой — заборы никуда не денутся, они всегда будут с нами.

Кремль не должен быть монастырем, закрытым для посторонних, —  почему в него надо заходить с каким-то благоговением?

Как этого избежать? Нужно создавать больше открытых публичных пространств. В Германии Рейхстаг — это открытый стеклянный купол, туда можно ходить и смотреть на депутатов. Российская Дума — это закрытое и огороженное пространство. Скучающий турист не зайдет и не посмотрит, как депутаты принимают решения, как они голосуют. Вот если бы на ее месте было создано такое пространство со стеклянными стенами, окруженное живой природой, когда не нужно перекрывать половину городских улиц, чтобы проехал член политбюро, — это был бы другой образ мышления.

Кремль тоже должен наконец стать просто музеем. Он должен быть всегда открыт, чтобы в любое время дня и ночи можно было пойти туда с любимой девушкой в сад, к балюстраде над Москвой-рекой, зайти в Арсенал, Оружейную палату, поприсутствовать на богослужении в одном из соборов. Почитайте Бунина: в XIX веке это было так, вход туда был «по пятачку», царь приезжал в Кремль раз в год, максимум на неделю. Его закрыли большевики. В этом отношении Кремль — это концентрация русской системы, русской власти.

Кремль нужно гуманизировать, отдать людям, а власть выселить куда-то еще. Два года назад была выставка проектов студентов МАРХИ, у них была идея, как устроить пространство власти в России: провезти ее в вагоне по всей стране — как известно, там, где едет власть, становится хорошо. Кремль не должен быть монастырем, закрытым для посторонних, — почему в него надо заходить с каким-то благоговением? Необходима десакрализация Кремля — он должен стать веселым, открытым, дружелюбным пространством.

Что касается Москвы в целом — переговоры по поводу границ городского пространства ведутся постоянно: где-то они сдвигаются, как с парком Горького, заводом «Флакон» или «Стрелкой». Но мне кажется, здесь важнее не избавление от конкретных заборов, а создание безбарьерной среды вообще. На местном уровне многое можно сделать силами администрации и управы. В самом обычном московском дворе количество барьеров совершенно безумное — начиная с «ракушек», которые ставят на газоне владельцы машин. Все боятся их выкорчевать, но это просто вопрос организации людей, живущих в десяти или даже пяти близлежащих домах, — они должны снести барьер, который находится внутри их двора.

Александр Уткин-«В нашей «маленькой Москве», к счастью, мало что поменялось»

Жительница Малой Никитской об уличных боях, провалах грунта и 52 шагах до кухни

• 6

О предках

Я родилась в 1948 году в московском роддоме имени врача-акушера Григория Грауэрмана на Большой Молчановке. Созданный сразу после революции на месте небольшой больницы, он много десятков лет был лучшим московским роддомом, но в связи с реконструкцией Арбата неожиданно оказался на шумном Калининском проспекте. Борьба за престижно расположенное здание закончилась тем, что в 1991 году роддом закрыли.

Предки мои по материнской линии оказались в Москве так. Мой  дед, народоволец Владимир Николаевич Серпинский, был близким другом Г.В. Плеханова, Ю.О. Мартова и О.В. Аптекмана, активно участвовал в работе  организаций «Народная воля» и «Черный передел». За участие в этой деятельности получил десять лет каторги в якутской ссылке. Вернувшись, он женился на дождавшейся его невесте, Елизавете Александровне Рубинштейн, дальней родственнице Николая Рубинштейна, и с тех пор семья стала жить в Москве. Кстати, он потом разочаровался в революционных идеях, в том, как они стали воплощаться.

Владимир Николаевич работал в страховом обществе «Россия». Размещалось оно в том самом здании, где со временем располагались последовательно ВЧК, ОГПУ, НКВД, КГБ и вот теперь  ФСБ. Дед часто бывал в командировках. Жила семья на Тверском бульваре, в доме Коровина (это дом №8). К 1909 году в семье было уже трое детей — моя мама и два ее брата.

В 1914 году дедушка умер в Германии, в Крейцнахе, где он лечился. Похоронили его в Москве, на кладбище Скорбященского монастыря.

О революции

В конце 1917 года в Петрограде произошел октябрьский переворот. Как известно, практически бескровный. А в Москве противостояние носило совсем другой, ожесточенный характер. Из окон квартиры в доме Коровина моя мама, девятилетний ребенок, видела все происходящее на Тверском бульваре. Самые сильные бои в Москве были именно здесь. В сотне метров отсюда был дом, где жил  градоначальник, и наступавшие со стороны Страстного монастыря большевики хотели взять этот дом штурмом. Им противостояли юнкера, выдвигающиеся от Никитских ворот. Шла отчаянная стрельба, на бульваре лежали многочисленные трупы людей и лошадей. Многие дома вокруг горели, и детям запретили подходить к окнам, выходящим на бульвар. А с балкона, выходящего в сторону Кремля, было видно еще несколько горящих домов. Иногда казалось, что горела вся Москва.

Папа говорил маме: «Ты разве не понимаешь, что революция делалась не для тебя? Да, наши семьи все потеряли, но так было нужно»

В один из дней, когда было особенно опасно вокруг, всех детей из квартир было решено спрятать на задних дворах. Во дворе у стены были  беспорядочной кучей навалены дрова. По этим дровам можно было взобраться, и затем ребенка обхватывали и скидывали вниз, а несколько человек, стоящих внизу в Леонтьевском переулке, ловили его и передавали с рук на руки подальше от Тверского бульвара. Но маму и братьев не успели спрятать — мест уже не хватало, и они вернулись наверх на свой пятый этаж в квартиру. Когда же начиналась слишком сильная стрельба, они ложились на пол.

У меня остался дневник мамы — выцветшие тетрадные листочки. Ужас пережитого остался с ней на всю жизнь. Мама ненавидела эту ворвавшуюся в ее мирную жизнь власть с детства.

Через полгода, не выдержав семейной катастрофы и обстоятельств октябрьского переворота, оставшись почти без средств, с тремя детьми, умерла моя бабушка. Ей было 49 лет.

О власти и разочарованиях   

Таким образом, вскоре после революции трое детей Серпинских остались сиротами. Назначенные бабушкой опекуны стремительно эмигрировали во Францию, а дети остались с няней. Ульяна Прокофьевна Щербакова — мы называли ее бабушкой — воспитала трех сирот, да и не только их: потом вырастила и меня, и мою двоюродную сестру.

Мы жили в такое время, когда при ребенке взрослые старались многого не говорить. Хотя порой споры между родителями и друзьями были яростные. Отец был романтик и идеалист. Он искренне считал, что революция для нашей страны — это благо. Он говорил маме: «Ты разве не понимаешь, что революция делалась не для тебя? Да, наши семьи все потеряли, но так было нужно». Думаю, потом папа разочаровался в этих своих убеждениях, но вслух об этом никогда не говорил.

Про 30-е годы, время репрессий, и про войну мама вспоминать не любила. Она на этом даже прервала свой дневник, закончив его на «эпохе обысков». Никогда об этом не говорилось в нашем  доме. Впрочем, иногда дядя Володя, мамин брат, замечал: «Это отец устроил нам такую жизнь». Он имел в виду революционную деятельность деда. Ведь если бы не народовольческое движение, считал он, может быть, все могло в России повернуться совсем по-другому.

О доме Коровина и Чистых прудах

Как я уже говорила, дом по Тверскому бульвару, в котором до октябрьского переворота жила мамина семья, назывался «дом Коровина», даже почтовый адрес в письмах так писали. У нас сохранилось много старых писем и открыток, которые мой дед писал моей маленькой маме именно с таким адресом. Они жили в этом доме на пятом этаже, и я всегда, когда хожу мимо, смотрю на их балкон. Мне каждый раз хочется туда подняться, но я так и не решилась, да и, пожалуй, теперь не решусь.

В одной из комнат стоял еще и рояль — мама, как и бабушка, была пианисткой. Спала мама буквально под роялем

Мой дядя, ученый-химик Владимир Владимирович Серпинский, очень любил, приходя к нам в гости на Малую Никитскую, долго стоять у окна и смотреть вдаль, на тот дом №8 на Тверском бульваре, где они раньше жили.

Почему эта квартира не сохранилась за семьей мамы, я не знаю. Их переселяли несколько раз. Какое-то время они жили на Брестской улице, в доме, где однажды случился пожар, который с трудом удалось погасить. Как память об этом событии, в отцовской библиотеке сохранились книги с обгоревшими корешками. 

Мама и ее братья уже выросли,  обзавелись семьями, но все еще жили в коммуналке. На Брестской у них были две проходные комнаты. А в одной из комнат стоял еще и рояль — мама, как и бабушка, была пианисткой. Спала мама буквально под роялем.

Когда в 1950 году папе предоставили две комнаты в доме гостиничного типа на Чистых прудах, родители были просто счастливы. Переезжая в это жилье, моя мама неожиданно напомнила нам историю этого дома. Оказалось, что этот дом под номером 1а на Чистых прудах построила и передала в дар состарившимся врачам, выходящим в отставку, родная тетя моей мамы — Анна Николаевна Расцветова (в девичестве Серпинская).

К тому времени, когда состоялся этот переезд, мне было уже два года, и я хорошо помню то время. Красивый трехэтажный дом был украшением этого места. В нем был просторный лифт, чтобы старым врачам было легко подниматься наверх. Огромная пологая лестница вела в большой широкий коридор. Сюда выходили двери нескольких десятков комнат. В коридоре, как предполагала Анна Николаевна, врачам будет хорошо отдыхать в мягких креслах и на диванах. В торцах этого грандиозного коридора для них были устроены кухни. В отделке помещений преобладал итальянский мрамор.

В советское время этот замечательный дом превратили в огромную коммуналку. В одной из комнат еще жила старая докторша. В еще одной комнате жила дочь генерал-губернатора, тоже докторша.  Отношения в нашей коммуналке были самые разные. Первая докторша меня очень любила. Другая соседка, Нина Васильевна, учила меня печь пироги, и мне удалось тогда освоить это искусство. От наших комнат до кухни было ровно 52 шага. На кухне была одна раковина с холодной водой, и у каждой семьи свой столик и одна газовая конфорка. В ванной было расписание. Как сейчас помню, наш день был четверг, это значит, что помыться мы могли только в четверг. Отец предпочитал ходить в баню. Любил  Сандуны и Центральные. Собирал вещи в свой университетский старенький портфель и уходил мыться. В этом доме я прожила до 16 лет.

Это сейчас все перекрыто, везде шлагбаумы, заборы или глухие стены. А раньше по проходным московским дворикам можно было гораздо быстрее пройти к нужному месту

Сейчас его внешний вид варварски изуродован. Впрочем, как и многих других домов в Москве. Весь первый этаж занят магазинчиками и другими мелкими доходными местами. За пестрыми, несуразными и бестолковыми вывесками полностью исчез архитектурный облик дома, его былая красота.

Иногда я наведываюсь в те места, встречаюсь с подругой моего детства. Мы любим вспоминать то далекое время: «А помнишь, как мы тут бедокурили? А помнишь, как со страхом пробирались в этот темный подвал? А помнишь, как во дворе вешали белье, а мы через него  мячик гоняли?» Дворик этот перед посольством Швейцарии существует до сих пор.

О школе и московских дворах

Училась я не там, где мы тогда жили, а довольно далеко. Дело в том, что родители записали меня в Центральную музыкальную школу при Московской консерватории. А находилась она в Собиновском переулке, за ГИТИСом. Теперь это Большой Кисловский переулок. С началом учебы каждый день приходилось ездить в музыкальную школу на городском транспорте.

Обычно после уроков были еще и дополнительные занятия, поэтому  в школе мы проводили почти весь день. Тем не менее мы знали все проходные дворы в округе, везде побывали и знали все пути. Каждый раз сообща решали, какой дорогой идти к метро. Дети учились у нас не только московские, но и из других городов. Жили  они в общежитии недалеко от Военторга, и мы часто ходили той дорогой. В общем-то московские дворы тогда были лучшим местом общения подрастающего поколения. Это сейчас все перекрыто, везде шлагбаумы, заборы или глухие стены. А раньше по проходным московским дворикам можно было гораздо быстрее пройти к нужному месту.

Несмотря на то что у меня был абсолютный слух и я смогла поступить в эту школу, что было очень сложно и считалось престижным, я не была этому особенно рада. Родители решили отдать меня в музыкальную школу, потому что сами были очень музыкальны. Мама была профессиональной пианисткой. Отец тоже прекрасно играл на рояле, а играя в молодости на альте, даже подрабатывал в профессиональном оркестре. В детстве мне нравилось садиться за мамин рояль и музицировать, но обучение музыке оказалось занятием очень сложным и не всегда радовало меня. Хотя я окончила музыкальную школу, а затем и консерваторию, защитила кандидатскую диссертацию и стала кандидатом искусствоведения.

О Малой Никитской

Несмотря на приличное улучшение жилищных условий, родителей никогда не покидала мечта об отдельной квартире. Многочисленные хлопоты Корнея Ивановича Чуковского и Ираклия Луарсабовича Андронникова, с которыми дружила наша семья, сделали эту мечту реальной. Удалось получить квартиру на проспекте Мира. Но мама с детства очень хотела жить поближе к Тверскому бульвару, и поэтому не совсем была рада этому переезду. Но в конце концов они с папой переехали, а через некоторое время мама умерла, будучи еще достаточно молодой.

Когда мы с отцом решили разменять ту квартиру на проспекте Мира, меня, как и мою маму, очень тянуло сюда, в эти родные места. И вдруг случайно я увидела объявление о квартире вот в этом доме на Малой Никитской. Тут шел мощный капитальный ремонт. Раньше это  делали без выселения жильцов. Вокруг творилось бог знает что: с потолка все сыплется, ходят какие-то полупьяные рабочие… Это был 1970 год. Хозяйка квартиры, старенькая бабушка, говорила мне, что после ремонта тут будет хорошо. Но меня все увиденное просто отпугнуло. Зато подруга моей мамы, с которой мы приехали смотреть квартиру, потом сказала мне: «Да ты что, неужели не понимаешь?! Это же мечта твоей мамы! Жить надо только здесь!» Разговор этот стал тогда  решающим, и я переехала в этот дом. Дом был построен еще в 1904 году, и у него своя старинная аура. Когда-то он был трехэтажный, принадлежал церкви Большого Вознесения, а потом, в середине 30-х годов, его надстроили.

Теперь мы просыпаемся под колокольный звон. Некоторые соседи недовольны, но я им говорю: ну что ж, если вас это не устраивает, тогда уезжайте

Окна квартиры выходят на храм Большого Вознесения, в правом приделе которого венчался Александр Сергеевич Пушкин. В этом храме Святейший Патриарх Тихон совершил свою последнюю в земной жизни Божественную литургию. В 1931 году большевики закрыли храм и разрушили колокольню. В помещении ими был размещен производственный цех. За прошедшие несколько десятилетий помещение храма использовалось для разных целей — от электротехнической лаборатории до концертного зала. Осенью 1990 года в храме вновь возобновились богослужения. В 2004 году была восстановлена разрушенная большевиками колокольня.

Теперь мы просыпаемся под колокольный звон. Мне очень нравится. Некоторые соседи недовольны, но я им говорю: ну что ж, если вас это не устраивает, тогда уезжайте. А я такую мою Москву очень люблю.
Раньше, до приезда Ричарда Никсона в Москву в 1972 году, вся площадь у Никитских Ворот была  застроена милыми небольшими домами. Это создавало неповторимый, очень московский колорит. Здесь в течение долгих лет встречались разные знаменитые люди, я видела не раз Молотова, он любил тут прогуливаться, видно жил где-то недалеко, часто здесь можно было встретить и Плятта, да и многих других известных всем жителей Москвы. К приезду американского президента в Москву на площади у Никитских Ворот были снесены все небольшие дома, и она стала напоминать безлюдный пустырь.

В 1999 году в честь венчания Пушкина с Натальей Гончаровой у нас в сквере поставили памятник, но местные жители его не любят. Он непропорциональный, тяжелый и просто отталкивающий. Гораздо ближе нам памятник Алексею Толстому, он выполнен с большим художественным вкусом и великолепно воплощает образ жившего неподалеку писателя.

Среди расположенных  рядом зданий многие, к счастью, не утрачены со временем. Например, потрясающий по красоте особняк Рябушинского (архитектора Шехтеля), в котором жил Максим Горький.  Великолепна усадьба Бобринских-Долгоруких (Малая Никитская, 12), где до революции была мужская гимназия А.В. Адольфа. В ней учились мои дяди. На доме уже много раз менялись вывески. Сейчас там идет мощная реконструкция. Двор весь перекопан, усадьба вся в лесах. Еще на улице стоял бывший доходный дом (Малая Никитская, 15). Был он огромный и очень  красивый. В советское время там были коммуналки, потом квартиры были выкуплены богатыми жильцами. Кто-то из них в горячечном бреду попытался сделать на одном из этажей большой бассейн. Затея не удалась. Разрушился фундамент, и дом пришлось заново строить, сохраняя фасад бывшего дома.

Давно известно, что этот район Москвы весь в плывунах. Под асфальтом много пустот. Каждый год у нас выравнивают дороги, но через полгода все равно образуются провалы. У нашего дома легкая надстройка, архитекторы учитывали, что места зыбкие. А когда к нашим двум домам начали пристраивать новый дом (10а), о котором я упоминала выше, начались проблемы — у дома 10 пошли трещины, и неизвестно, чем все это могло закончиться, пришлось укреплять фундамент в доме 10. Был еще случай лет десять назад, когда на задний двор въехала машина, чем-то груженная, и наутро ушла под землю. Доставали ее потом с большим трудом. Колокольню при храме, видимо, тоже делали по облегченным технологиям, иначе бы она «поплыла».

В этой нашей «маленькой Москве», к счастью, мало что поменялось. Если и строят новые дома, как, к примеру, за МХАТом, то вторым рядом. Бульвары сохранились. Кстати, в последние годы тут даже дышаться стало легче, уж не знаю почему. И у нас в мае всегда поют соловьи.

Олег Черноус-Где угодно, когда угодно

Петер Штайн поставил в Музыкальном театре вневременную «Аиду»

• 3

Оперу, что Джузеппе Верди написал по случаю открытия Суэцкого канала, принято ставить в больших пространствах, и так было всегда — хоть сто лет назад в Вероне (маршировали живые слоны, постановщики старались создать вот прямо Египет-Египет),  хоть десять лет назад в Новосибирске (где на сцену въезжали военные грузовики, Дмитрий Черняков отправлял историю в мрачное послевоенное будущее). Собственно, масштаб задается не только сюжетом (при слове «Египет» все представляют себе пирамиды), но и музыкой: «Аида» Верди по-настоящему величественна. Немецкий режиссер Петер Штайн, сделавший спектакль для московского Музыкального театра, решил поспорить с этой традицией и постарался превратить «Аиду» в человеческую, в любовно-семейную драму.

Не придавливать зрителя грандиозностью декораций (за сценографию отвечает постоянный сотрудник Штайна Фердинанд Вегербауэр), а просто обозначать место действия. Так возникает площадь, на которой проходит военный парад (выстроена всего лишь трибуна, где размещается фараон с ближайшими приближенными), и подземелье под дворцом (контраст белого коридора посередине и черного пространства снизу и сверху — картинка дана как бы «в разрезе»). Египетского военачальника Радамеса (Нажмиддин Мавлянов), влюбившегося в рабыню Аиду (Анна Нечаева) вместо положенной по статусу дочери фараона Амнерис (Лариса Андреева), в этом спектакле губит не мощь великого государства, но вот эти конкретные люди — ревнивая девица, ее царственный отец и убежденный в своей вечной правоте жрец.  Обычная история — могла случиться где и когда угодно.

Конечно, в нынешнее время народ в зале реагирует на то, что в опере мощное государство отправляет военную экспедицию, чтобы объяснить более слабым соседям, как им следует жить. В момент, когда Радамес соглашается сбежать с рабыней туда, где она будет свободна, и невольно разглашает военную тайну, в зале шелестит слово «национал-предатель». Но Штайна не интересуют лобовые ходы — все костюмы условны, все флаги не имеют аналогов на карте мира. «Где угодно, когда угодно», — будто твердит режиссер. Смотрите и слушайте, что происходит между людьми, все остальное лишь декорация.

Конечно, в нынешнее время народ в зале реагирует на то, что в опере мощное государство отправляет военную экспедицию, чтобы объяснить более слабым соседям, как им следует жить

Дирижер Феликс Коробов согласился со Штайном в трактовке — его оркестр не громыхал, но осторожно и тонко разбирался в музыке, находил и будто разворачивал к слушателю какие-то моменты, скрытые прежде за пафосом больших сцен. Никто из артистов даже в самые отчаянные моменты не стал «кричать» ни голосом, ни пластикой (этого особенно боялся режиссер), а скупое отчаяние Амнерис, мечущейся за дверями зала суда, в котором Радамеса приговаривают к казни, может войти в учебники актерского мастерства. Лишь в финале режиссер предложил ход, не предусмотренный Верди: погибают не только Аида и Радамес — не вынесшая казни Радамеса дочь фараона вскрывает себе вены, а не просто плачет над плитой, которой закрыли его для захоронения заживо. Затихает нежный предсмертный дуэт главных героев, испаряется, истекает вместе с кровью (обильным «клюквенным соком») голос Амнерис, все невесомее хор жрецов. Дальше — тишина, говорит Штайн. А зал устраивает овацию. 

Plantium-Сделано: интернет-магазин экзотических растений

«Московские новости» о малом бизнесе в большом городе

• 1
• 1
• 1

Что: Фитолаборатория plantium.ru, где можно купить саженцы и семена острых перцев, экзотические цветы из Африки и Перу, а также лекарственные и кулинарные травы из Индии и Боливии.

Кто: Евгений Катышев — идейный вдохновитель и основатель plantium.ru. Родом из Вологды, в прошлом автомеханик и автомаляр. Занимается музыкой, любит путешествовать и разводить цветы.

Антон Потапов — главный агроном plantium. По специальности — инженер-эколог, аспирант Научно-исследовательского института лесоводства и механизации лесного хозяйства. Увлекается пчеловодством.

Сколько: до 95 тыс. рублей на запуск

Начать может каждый

Интерес к растениям у меня возник еще с детства, но стандартные «дачные» культуры выращивать было скучно, хотелось экзотики. Примерно в 2010 году мы с моим другом Антоном начали разводить дома острый перец чили. Он подрастал, давал плоды, часть саженцев мы продавали и, конечно же, оставляли семена. Оказалось, что очень много людей в Москве хотят выращивать у себя дома или на даче сорта Хабанеро, Тринидадский Скорпион или Халапеньо, но не знают, где достать посадочный материал. Мы поняли, что  можем помочь людям, и начали продавать семена через соцсети и доски объявлений. В 2011 году сделали интернет-магазин.

Изначально мы  выращивали перец в своих квартирах — расчищали комнату, вешали лампы, создавали микроклимат, но объемы производства росли, и в конечном итоге мы арендовали участок в подмосковном агрохозяйстве. Там все автоматизировано — есть система полива, увлажнения воздуха и вентиляции. За неделю мы с Антоном проводим около 50 часов на нашей плантации — сажаем растения, ухаживаем за ними.

Сейчас в месяц мы продаем около 50-70 растений по цене от 1 до 3 тыс. руб. Это саженцы острых перцев и лекарственных растений, цветы и кулинарные травы. Наш курьер развозит продукцию по Москве и области, почтой мы отправляем семена по всей России.

Неизбежные трудности

Этой зимой мы впервые решили попробовать вырастить тропические цветы в суровом российском климате. Одна моя знакомая как-то рассказала, что хочет попробовать вырастить плюмерию из семени. Плюмерия или франжипани — это небольшое быстрорастущее тропическое дерево с очень красивыми цветами. Растет плюмерия в Тайланде, на Карибских островах, в Индии. Увидев плюмерию на фото, я влюбился в ее красивые цветы, а многим позже влюбился и в их аромат.

В январе мы отправились в Таиланд купить черенки плюмерии и получше узнать, как их укоренять и выращивать. В нас мало кто верил, знакомые предрекали нашему предприятию крах — мол,  ничего у вас не вырастет, а если вырастет, то никто не купит. Почему выбор пал на черенки, а не на семена? Чтобы из семени выросло цветущее растение, должно пройти не меньше двух лет, а  черенки, как правило, зацветают через два месяца после укоренения.

Поездка обернулась настоящим приключением: продавец, у которого мы должны были покупать черенки, едва говорил по-английски и не мог объяснить, как к нему добраться. Но в итоге мы все же встретились и поехали к нему на плантацию. Он срезал несколько сотен черенков и оформил на них фитосанитарный сертификат, который позволил перевезти весь посадочный материал через границу. Наши затраты составили 74 тысячи рублей.

Вернувшись в Россию, мы самостоятельно разработали систему укоренения растений. Помещение под оранжерею искать долго не пришлось — помог папа моего друга, любезно предоставив целый этаж своего дома. Там мы построили столы для горшков с растениями, подключили освещение, выравняли температурный режим и влажность. На все это, а также на покупку земли, агроперлита, горшков, удобрений нам понадобилось ещё 20 тысяч, в итоге наши затраты достигли 94-х тысяч рублей. Наши черенки плюмерий уже не только пустили корни, но и  зацвели.

Удовольствие от процесса

Растить экзотические цветы очень приятно. Ты вкладываешь в них свои силы, а они в ответ приносят плоды, радуют своим видом, очаровывают благоуханием.

Экономическая выгода для нас — только бонус. Главное в нашем деле не деньги, а хорошее настроение, которые мы дарим клиентам. Есть еще один момент: заинтересовавшись комнатными растениями и начав выращивать их, человек, как правило, начинает бережнее относиться к природе и всем живым существам. Для нас эта возможность изменить мир к лучшему, пусть даже и в малом, очень важна.

В этом году мы будем впервые строить на нашей плантации теплицы, но не простые, а в виде полусфер. Нестандартная форма помогает равномерно распределить тепло и влажность по всему объему конструкции. В перспективе хотим открыть в  частный ботанический сад с тропическими растениями из разных уголков мира.